Владимир Коваленко

Пациент может умереть
Академический театр оперы и балета продолжает лихорадить. 10 апреля пролонгирован на 5 лет контракт с директором и художественным руководителем Юрием Зудовым, но этот факт не поставил точку в затянувшемся конфликте. Вот мнение по этому поводу главного дирижера театра Владимира Коваленко
— По поводу ситуации в оперном театре, кажется, высказались уже все, только вы хранили молчание. Вас печатно обвинили в подстрекательстве к написанию коллективных писем против нового руководства театра. Вас и Валерию Павловну Навротскую, вашу жену. Вы — главный дирижер, она — главный хормейстер, значит, вы организовали письмо от музыкантов оркестра, она — от артистов хора. Что вы можете сказать об этом?
— Я могу только одно сказать: надо быть очень наивным человеком, чтобы в это поверить. Лично я не знаю ни одного человека, которого сегодня можно заставить или уговорить подписать какое-нибудь письмо. Правда, подписи можно купить, может быть. Та сторона, которая послала письмо в газету за тремя подписями, думаю, очень серьезно трудилась, чтобы собрать эти подписи. Но, как видите, это очень не просто, нашлось всего тр
ое. А как заставить сотню людей подписаться? Артисты отстаивают свое право быть профессионалами, свое право иметь работу.
В чем заключается парадоксальность психологии артиста? Вот работает человек у станка. Ему говорят: ты сегодня не приходи на работу, а зарплату тебе выплатят полностью, и завтра не приходи, и послезавтра… Да он только рад будет. Артисту если говорят: ты не приходи, у тебя нет работы, а зарплату тебе сохраним, — он будет жить мучительно. Так жили мы последние несколько лет, не имея премьер. Артист хочет много работать, мы же часто простаиваем.
— Как вас понять? А ?
— — это 1час 20 минут музыки. Для оркестра работа на несколько недель, а между премьерой и предполагаемой в середине премьерой — полгода,
оперная же премьера будет когда-нибудь в новом сезоне. Я говорю лишь о том, что рабоать можно было бы интенсивнее, если бы рабочие планы были умело продуманы и реальны, если бы существовало нормальное финансовое обеспечение.
— А в будущем сезоне вы знаете, что будете делать?
— Не знаю. И никто не знает.
— Вас приглашали на пресс-конференцию в Белый дом в начале а

преля?
— Нет, видимо, не посчитали нужным.
— Там называлась ваша фамилия в составе ком
иссии, работающей в театре над устранением причин конфликта.
В чем заключалась ваша работа в этой комиссии?
— Согласительная комиссия в том составе, который был оговоре
н руководством правления СТД и руководством департамента культуры, к работе не приступала. Я же участвовал в нескольких совместных заседаниях представителей департамента, главных с
пециалистов и руководителей цехов театра.
— О чем шла речь, если не секрет?
— О ситуации в театре. Хотя на протяжении последнего года м
оего мнения никто не спрашивал, оно понадобилось лишь тогда,
когда ситуация в театре стала очень острой.
— Чтобы вы сказали, если бы вас спросили раньше?
— Сказал бы, что нельзя не считаться с людьми, которые много
лет руководят театром, нельзя нарушать естественный закон, который говорит: нужно искать людей, могущих работать совместно. Сказал бы о том, что должен делать директор и худурк в оперном театре. В конце марта — начале апреля мне самому пришлось напроситься на прием к Элеоноре Александровне и дважды с ней разговаривать. Беседы были очень краткими. Я больше не просил аудиенции. Элеонора Александровна пригласила меня и Навротскую к себе лишь в начале апреля сего года, накануне пресс-конференции.
— Правда ли, что сняли ваши фотографии — вашу и Навротской —
в фойе театра ?
— Правда, в начале сезона.
— Вам объяснили причину?
— Сказали, что они были испорчены. И до сих пор их нет.
— Насколько мне известно, у вас с прежним директором театра тоже были непростые отношения, но и он, и вы старались не выносить сор из избы. Почему же теперь вы решились?
— Целый год я молчал. Журналисты обращались ко мне неоднократно, настойчиво пытаясь меня спровоцировать на комментарий п
о поводу назначения г-на Зудова. Я отказывался — не время. Действительно, это назначение очень экстравагантно, но я не оспариваю полномочий учредителей театра. Более того, я пришел к Юрию Константиновичу и предложил свои услуги и свой опыт, предложил творческий план работы театра, по оперной части до декабря, и театр по этому плану работал. Я сказал себе, что я буду молчать, потому что мое мнение может быть истолковано как мнение заинтересованного лица. А сейчас, когда прош
ел год, когда заговорили коллективы, когда подписан приказ о пролонгировании полномочий директора и худрука, я имею полн
ое моральное право снять запрет на собственное молчание.
— Вы полагаете, это будет иметь какой-то резонанс?
— Я считаю бесперспективным то, что происходит у нас в театре. У меня нет желания говорить о том, о чем уже сказано много. В то же время у меня есть внутренняя необходимость об этом рассуждать. Мои личные контакты с первыми лицами департамента культуры проходили в разных режимах напряженности. Я хорошо понимаю, что попытки выяснить ситуацию в театре и найти консенсус со стороны департамента культуры были предприняты. К сожалению, мы плохо понимали друг друга. Предмет нашего разговора не был общим, и все время ускользал смысл того, что происходит в театре. 10 апреля мне все стало ясно: все эти разговоры имели чисто декоративный характер, а к сути дела н
е имеют прямого отношения. Меня уверяют, что контракт с г-ном Зудовым будет продлен только на год и только в качестве директора. Такая же информация, насколько я знаю, была озвучена и на пресс-конференции, т.е. публично. Это было 3 апреля. А потом выясняется, что контракт продлен на 5 лет, и не тол
ько как с директором, но и до неопределенного времени как с худруком. И выясняется также, что это было оговорено с вице-губернатором г-ном Казаковым еще в конце марта. Все это как-то не сходится с теми словами, которые я слышал в департаменте культуры. Создается впечатление, что с нами общаются не как со взрослыми людьми. Интонация, информационный уровень и результативность этих разговоров, они каке-то… я не знаю… Можно улыбнуться, обидеться, пошутить по этому поводу…
Всерьез? Это трудно принимать всерьез — страшно! Но для меня совершенно очевидно, что мы говорим о разных вещах. В коне
чном счете мы по-разному представляем себе, что есть театр. Для меня театр, безразлично какой — маленький, где работают 20 человек, или большой, как наш, где 500 человек, — это не просто профессионалы, обученные в высших учебных заведениях, имеющие опыт работы в театре, а еще и люди, совместимые по своим внутренним, глубинным параметрам.
Не хочу быть голословным, приведу примеры. Г-н Зудов в интервью заявляет, что он требовательный руководитель. Кто же против этого возразит? Другое дело, как он понимает и чем наполняет эту требовательность. Он говорит: . А мня поразило это трогательное по своей беззащитности заявление директора и худрука. Проработав 8 месяцев в театре и впервые встав за дирижерский пульт, он вдруг делает открытие, что не все музыканты приходят на репетицию. Кстати, для той партитуры, которой он дирижиров
ал, и необязательно присутствие всего оркестра. Это детали. Но если художественный руководитель через 8 месяцев своей работы в театре, поражается тому, что не весь оркестр приходит на репетицию, то, может быть, еще через несколько месяцев о
н наконец поймет, почему они не приходят на репетицию. Такая скорость в освоении проблем театра абсолютно показательна.
Может быть, он поймет через несколько месяцев или лет, что творческий коллектив не живет по законам той требовательности
, которая диктуется всем предшествующим опытом нового директора и худрука. В армии, где он служил, другая требовательность, другая дисциплина, другое подчинение.
Театр чисто внешне живет по тем же законам — вовремя прийти на работу, вовремя уйти, а в промежутке аккуратно трудиться: чисто играть по нотам, соблюдать ритм, нюансы — и все будет о`кей. Не будет! Это элементарно, никем не оспариваемо. Тво
рчество начинается далеко после этого, и кроме писаных законов есть еще неписаные, которые в театре часто важнее писаных. Как здесь быть? Как относиться к тому, что сейчас происходит в нашем городе, с нашим театром?
Сложные процессы происходили в этом театре давно и будут происходить после нас. Если он еще останется жить, на что я надеюсь. В том качестве, которое как-то будет соответствовать академическому театру оперы и балета. Не скрою, что смотрю достаточно пессимистически на будущее.
— Почему?
— Для меня очевидно, что предмет заботы г-на Зудова и его команды, а также департамента культуры и предмет заботы многочисленных профессионалов разных уровней, от артистов оркестра и хора, солистов, административных работников и до руководителей театра, которые работают давно, имеет образование, навыки, опыт и многое другое — это предметы совершенно разные. Я, может быть, никогда бы так публично не рассуждал, если бы за моей спиной не стоял большой коллектив, который в абсолютном своем большинстве не согласен, мягко говоря, с тем, что принес г-н Зудов в театр. Свою предыдущую жизнь он прожил иначе — вне театра. И если сегодня большинству работников театра совершенно ясно, что он не на своем месте, то что дальше с этим делать, я не знаю.
— Что произошло с ?
— Получилось, что я помешал реализации неких финансовых планов, напряг финансовую дисциплину в театре тем, что выпустил спектакль в декабре прошлого года. Но я вас уверяю, что если бы спектакль финансировали этим годом, как планировала дирекция, то мы бы до сих пор его не выпустили. И тогда ни о какой балетной премьере в конце сезона уже не могло бы идти речи. Хотя г-н Зудов заявил публично, что до конца этого сезона будут выпущены, кроме , еще и де
тский спектакль, какой, не знаю. До конца сезона осталось, между прочим, два месяца, так что дай нам Бог выпустить. То есть эти планы написаны, мягко говоря, рукой челов
ека несведущего. А коллектив в 500 человек не может в этом случае быть спокоен и не может работать по таким планам.
— Вы сказали, что пессимистически видите будущее театра. Расшифруйте, пожалуйста.
— Я не вижу перспективы в пролонгировании полномочий г-на Зу
дова. Не знаю, чем руководствуется департамент культуры. Этого никто не может понять. Можно думать все что угодно, но просто и ясно понять, почему это происходит, я думаю, никто не способен. С этим и связан мой пессимизм. Я старше вас по полномочиям, вы обязаны мне подчиняться, запомните это, говорит мне г-н Зудов. Отвечаю в присутствии руководителей департамента: я могу подчиниться только компетентности, а простому приказу я бы подчинился, если бы был солдатом в армии. Компетентность — тот оселок, на котором проверяется всякая власть в театре, доверие и уважение к руководителю. Без этого руководить театром просто невозможно. Это как вливать человеку инородную кровь.
— Это может привести к смерти больного…
— Да. Театр болен, это очевидно. Его лечат, но как? От таког
о лечения пациент может умереть.
— Вы нарисовали довольно мрачную картину. Как вы сами собира
етесь существовать в таких условиях?
— Для того, что происходит сегодня с культурой в нашей стране, картина торжествующей некомпетентности достаточно обычное явление. Но… надежда умирает последней. Я надеюсь.